Так вот, стало быть, в новой работе мы уже должны были поступать иначе, потому что задумали большую картину, имея в виду отобразить то, что мы сами видели, в чем мы сами участвовали, — показать защитников города, ленинградцев.
Картина, которая сначала и называлась «Ленинградцы», а позже была названа «Непобедимые», рождалась от совершенно непосредственных впечатлений, причем, повторяю, легче всего было бы, казалось, пойти тои же дорогой прямого плаката, потому что сами понятия, воодушевлявшие нас — жизнь в осаде, мужество защитников Ленинграда, вера в победу над врагом, были достаточно выразительными и, как теперь говорят, однозначными. Можно было бы на том успокоиться и сочинять какие-то чисто иллюстративные и орнаментальные украшения для того, чтобы придать художественный облик киноповествованию о героях ленинградцах. Но мы не так понимали свое дело. Мы с Калатозовым и Блейманом много тогда по этому поводу говорили, и многие первоначальные намерения мы отбросили по причине их прямолинейной декларативности.
У меня есть глубокое убеждение, что художник должен творить по закону собственной заинтересованности в художественном предмете, а не по закону, так сказать, заказного отображения того, что ему положено по штату отобразить, как если бы, скажем, был он запрограммирован тематическим планом на тот или иной сюжет или тему.
Искусство делается по велению сердца. То есть по той притягательной силе жизненно важного для тебя материала, от которого тебе уже не оторваться, не уйти. Ты к своей теме прикован — таким должно быть внутреннее ощущение.