Вот, скажем, сцена долгого разговора между главными героями — между Машей и Калмыковым, где Маша вспоминает неприятный случай времени ее собственного детства, а Калмыков завершает ее рассказ словами: «Страшную историю ты рассказала!» Какой-то части зрителей и некоторым из вас показалось, что рассказанная Машей история не такая уж страшная. И пострашней, мол, бывает! А мне вот кажется, что в таких суждениях слышится примирительное отношение к тем мелочам жизни, которые способны разрастаться, перерождаться, так что из них, из такназы-ваемых мелочей, в дальнейшем вся жизнь складывается.
У автора, как вы знаете, нередко возникает отношение к героям, как к уже существующим людям. Настолько входишь в жизнь своего героя, что видишь в нем реально существующего, живого человека. Тут мы походя касаемся с вами очень интересного вопроса, имеющего прямое и общее отношение к кинорежиссуре, — о степени и об органичности вхождения в жизнь, тобой, режиссером, увиденную и довоображен-ную.
Вернемся, однако, от общего рассуждения к конкретной частности — к отношению Калмыкова к давней истории Машиного прегрешения. У живого Калмыкова, такого, каким он, по-моему, является, человека весьма одаренного интеллектуально и душевно, рассказ Маши — в общем-то очень странный рассказ и бесконечно важный — вызывает вполне естественную для него реакцию понимания и сочувствия. Но, видимо, не каждый из нас Калмыков, потому не всем история Маши показалась «страшной».